бесплатная помощь

Психологическая Юридическая

«Я не Ван Гог, я не должна быть несчастной!»

2648 25    |    2 июня 2014 г.       
Художник Патимат Гусейнова о бежтинских пряжках и сожженных картинах, о «женском искусстве» и пользе пинков

Все случилось на выставке полтора с лишним года назад. Это была отличная выставка, называлась «Автопортрет». Идея же интересная, художники оживились, кто-то полез искать старые работы, кто-то торопливо рисовал ядовито зеленую пирамидку, И в день открытия в небольшом круглом зале музее истории Махачкалы было тесно, ярко, шумно и весело. Всюду художники и со стен смотрят те же художники, от этого удвоения и пестроты кружилась голова.

Меня окликнула ее работа. Ярко-красный, требовательный цвет плеснул на периферии зрения и развернул, притянул к себе. Правильный цвет, сильный. Как пристальный взгляд, заставляющий обернуться.  Как крик ликования. «Чье это?» «Не узнала что ли? Патимат Гусейновой». И только тогда стало видно, что красный – это всего лишь фон, а у молодой женщины на портрете знакомое лицо. С тех пор, где бы я ее ни встречала, мне мерещился тот цвет.

Женщина в  Красном

- Почему Красный? Наверное, тараканы с детства. Мне было четыре года, когда сгорело наше село. Бабушка погибла моя. .  Этот давний огонь, может, он дал еще одно измерение моей жизни, но и сделал меня слишком чувствительной. Я не все помню,  только свой страх и жалость к живым существам. Сначала было так, во-первых, я очень боялась, всего, что напоминает. Гром, гроза, шум, ветер, стихия, все это пугало, память-то, она сохраняет общую картинку, не частями, правильно? Я не могла есть мясо, потому что животные горели, то есть, ела, но мне становилось плохо. И в моих работах постоянно присутствовал красный, причем, такой, с агрессией. Его было много и он был неуправляемый, поднимался и захватывал всю работу. Так кошмары захватывают, и с ними ничего не сделать, только  надеяться, что сможешь проснуться. А потом я, наверное, как-то обжила все это, свои страхи, боль, нашла им нужное место, поселила там и меня отпустило. И красный перестал быть врагом, навязчивой идеей. Стал цветом жизни, энергии. Да мне он просто нравится. Я же аварка!

- Ты не смейся, кто знает, может быть, национальность, вернее, то как человек себя идентифицирует, проявляется в творчестве сильнее, чем мы думаем. Да и не она одна. Тот же пол. В живописи как, бывает ли женская живопись?

"Событие из жизни"

- Ну, я могу еще говорить о вкусах покупателей, женщины, к примеру, больше берут цветы и натюрморты. Мужчины  - сакли, шамилей, «виды моего села». А насчет художников… Сейчас сложно отличить, где женское, где мужское, потому что женщины стали писать жестко. Наверное, жизнь настолько непростая, что сюси-пуси, кружева не прокатывают. Для меня нет женского, мужского искусства. Для меня есть искусство. Художница – такого слова нет, есть Художник. Мне кажется, у нас нет этих границ вообще, поэтому и искусство такое. Вот разве мужчина не смог бы писать, как Жанна Колесникова?!

Если б умела делать правильные конъюнктурные шаги,  то с моим списком выставок я уже давно была бы заслуженной-перезаслуженной!

- Нет. Не смог бы. «Тревожная степь» – да ты погляди, какая она! А «Прогулка в светлом»? Все эти текучие округлые линии, сумрак и влага, болотные страхи на птичьих ножках, чудовища, которых одолели не силой, а магией, обманом - да это совершенно женское! Ну, я так понимаю. А если нет отдельного женского искусства, зачем спецпроекты, вроде того, что был в Сверной Осетии?

- Чтобы раскрепостить порабощенную женщину Кавказа, конечно! Ну, это я смеюсь, а на деле этот Симпозиум женщин-художниц Северного Кавказа мне очень много дал. Я там за эти двадцать дней получила больше, чем за восемь-девять лет учебы. Не хочу ругать своих преподавателей, я училась в то время, когда преподаватели просто страдали, а не работали. Я им благодарна, но если ты хочешь писать маслом, а тебя учат акварелист, это уже ошибка, правильно?  Я увлекалась, как его… импрессионизмом и считала, что это круто. И вот приезжаю на Симпозиум и понимаю, что приехала с работой из бабушкиного сундука, что это уже было миллион раз. Что нужно искать свой язык, делать, чего еще не было.  А это был период, когда я много декорировала, рисовала на вещах, на тряпочках. И решила - использую дриппинг! Мазала и думала: "О, класс!" Красиво вышло, декоративно, с брызгами, с линиями.

- Все ахнули и всплеснули руками?

- Дали по башке! Сказали – Да это ж Поллок. Я вся в слезах ушла, потому что понятия не имела, кто такой Поллок! А потом был разговор с координатором проекта Людмилой Петровной Байцаевой.  Двадцать минут разговора с ней можно приравнять к году учебы. Вроде бы просто беседа, но после нее понимаешь, почему сейчас эти цветочки, листочки, деревья, кусточки, писать нельзя. Что либо ты делаешь это в гиперреализме, так чтобы – «Ах, ну, блин, как он это сделал!», либо не делаешь вообще. Ведь красиво писать в реализме могут многие, красиво настолько, что тронет, но это уже не интересно. Еще она говорила об абстракции. О том, что актуально сейчас в мире. И незаметно как-то донесла до меня, что нужно делать. Подтолкнула. И я с отчаяньем, со злостью, но взялась писать снова. Пока делала «Начало» у меня и слезы были, и сопли, и ангина вылезла. Но я ее родила! Из меня просто  выбили эту работу, заставили включить и чутье, и понимание, дав такой, грубо говоря, пинок. Я иногда пишу Байцаевой с благодарностью за него.

Эти страшные, страшные деньги…

- Хочу спросить о «Слое», твоей выставке в музее ИЗО (Выставка Патимат Гусейновой «Слой» прошла в Дагестанском музее изобразительных искусств. Основой для работ, объединенных в персональный проект «Слой», стали эстампы (оттиски на бумаге) со старинных камней, на которых вырезаны разнообразные орнаменты и изображения. – Daptar). Мне все понравилось. Ну, правда. Но с другой стороны, использование артефактов это ведь беспроигрышный ход, тут облажаться невозможно, ты защищен от критики уже одной подлинностью этих предметов. К тому же, такой выбор натуры дает возможность выставиться в серьезном музее, что круто.

  

"Малые иммитации". Триптих  

- Во-первых, сначала мы как раз собирались делать эту выставку в Первой Галерее с Джамилей Дагировой, а потом подумали, что она по тематике, по формату больше подходит именно музею. Со стороны, может быть, и кажется таким продуманным ходом, но это не про меня. В этом смысле я полная дура. Если б умела делать правильные конъюнктурные шаги,  то с моим списком выставок я уже давно была бы заслуженной-перезаслуженной! А я до сих пор даже не член Союза Художников. Так что тут все просто. Я работала в академии наук, ездила на раскопки, держала в руках эти артефакты, чертила, рисовала и потихоньку влюблялась. То есть, я всегда это любила, но тут просто заболела! Приехала из экспедиции и думала – когда же будет время! Время, чтоб осмыслить, решить, как именно с этим нужно работать. И вдруг оно все само полилось, буквально в течение двух месяцев все работы были сделаны. Я просто думала о женщинах, которые работали с теми же, допустим, зернотерками, представляла их быт и вообще взаимоотношения, как кожей их чувствовала. Потом увидела бежтинские пряжки, вообще в них влюбилась, они такие классные и думаю – блин, это же должны видеть все! Мне хотелось кричать об этом, понимаешь?

- Да понимаю, понимаю, не нападай ты на меня!

 - Но ты ж начала о конъюнктуре...  А здесь совсем другое, мне просто нравится материал, поэтому с ним работаю. И забываю, что надо делать что-то такое, чтобы зацепить кого-то, заинтересовать. О карьере не думаю.

- А о деньгах? Это вообще реально в Дагестане – заработать живописью?

- С последнего проекта я продала две работы «Не найденный артефакт» и «Слой», но по большому счету, живопись, если она творческая, не кормит, нет. У нас все больше берут натюрморты и этно для интерьера.  Хотя, когда я занималась росписью, поняла, что у нас немало людей со вкусом. Но нет обыкновения покупать, понимаешь? Не заведено. Вот потратить в ресторане тысяч 50 – заведено, бывает же, пошел с друзьями, оставил. А картину купить, даже если понравилась, все же непривычно для большинства, странно. Если писать на заказ, то можно, в принципе, немного заработать. Но это значит наращивать неправильную форму, как спортсмен, если мышцы неправильно качает, то получается неправильное тело. Если я буду писать на заказ, то получится неправильный художник.  Да я и не очень хочу продавать. Тут такая странность – я как-то начала работу и ее, еще сырую увидел один человек, заинтересовался, захотел купить. И я тут же работу запорола. Смотрю и вижу – это уже не живопись, это салон, это фигня! Как только прозвучало слово «деньги» - ушла душа из работы.

Много работ сожгла, некоторые из-за того, что там «звучали» другие художники.  Я сначала их откладывала, потом пыталась писать по ним снова, не получалось. Ну, я шла и жгла.

- Мне кажется, это какая-то родовая травма «рожденных в СССР». Нас приучили думать, что деньги это неприлично, стыдно и не совместимо с творчеством. Но хроническая бедность уродует душу в разы быстрее, а деньги всего лишь эквивалент того же восхищения, скажем. Если человек готов выложить –цать тысяч за радость иметь у себя твою работу, что тут дурного? А если бы он расплачивался не купюрами, а творогом, колбасами или услугами – тебе стало бы легче?

- Может быть. Вот я же занималась росписью по ткани, не халтурила, но не считала это искусством и мне было легко и цену называть и зарабатывать. Как картошку продавать. А тут блок какой-то стоит. То же и с продвижением себя. Я не знаю, как ее, мою живопись… толкать. И нужно ли? Смотри, каждую вещь рожаешь в конфликте, много труда и отвлекаться нельзя, живопись ревнива. И почти никогда не бываешь доволен тем, что сделал. А потом вдруг видишь, что эта вещь имеет право быть. И она довольно неслабая. А раз так, то я не хочу ее продвигать, я хочу, чтобы она сама! Я была недавно в Турции на симпозиуме международном. Выставила работы из проекта «Слой» в Facebook и мне написал человек, куратор симпозиума, пригласил. И я поехала. Вот так и должно все происходить. Если я сумею вложить в работу то, что хотела, зарядить ее информацией, найти верную форму,  образ, язык – то ее должны заметить! Живопись – это же не просто холст, а на нем наляпаны краски, если все правильно сделано, то картина работает, что-то происходит в мире, включается. И я очень хорошо чувствую, когда включается не так.

- И что ты тогда делаешь? Режешь холст на куски, жжешь?

- Представь себе, да. Много работ сожгла, некоторые из-за того, что там «звучали» другие художники.  Я сначала их откладывала, потом пыталась писать по ним снова, не получалось. Ну, я шла и жгла.  Опять огонь, видишь. Потому что огонь уничтожает информацию. Полностью.

"Когда у меня беда – я рву, ломаю, разрушаю, я не могу сотворить ничего"

Ремесло и скука

- Ты упомянула, что разрисовывала тряпочки…

- Ну да. Я занималась росписью на одежде  лет 10 и очень хорошо жила на это. Наши люди любят выделиться, правильно?! И, естественно, эта тема оказалась им интересна. Началось с того, что моя близкая приятельница открыла салон эксклюзивной одежды, а я вела там арт-линию. В мои обязанности входила роспись и все, что связано с дизайном. Она покупала эксклюзивные ткани из Марокко, Турции. Я их портила акриловыми красками, Я рисовала все. Захотел человек свой портрет на футболке, цветы на юбке – пожалуйста! Разрисовывала колготки, ремни, туфли, сапоги, куртки.

- Что-то у меня голова закружилась. Представила, что иду по городу, а навстречу толпа и у каждого его портрет на сапогах.

-  Или на шубе, да?! Мне ведь и шубы приносили, правда, на мелирование.  Заработок был очень хороший. Одна юбочка – три тысячи, а я таких в день могла несколько сделать, если нужно. Я была буржуйкой. Но буржуйкой загнанной и какой-то не очень счастливой. Просыпалась утром и пошло-поехало. Вот такенная стопка вещей, все время клиенты, какой-то проходной двор. Раз пришла клиентка, умоляет – «Ой, это жутко дорогая вещь, мы купили в Москве на какой-то там улице… Умоляю, помогите!» - и вытаскивает мою юбочку! Я еле сдержалась, чтоб не засмеяться. А она все ходит за мной – «Ой, ее, ради Бога, только не порти, только аккуратно, она жутко дорогая!». Я ей даю журнал, говорю – «Да не нервничайте, все нормально будет». Пошла, быстренько намазала, сделала, и она такая счастлива была! Только я вдруг поняла, что превратилась в какую-то машину. Стало скучно. Видимо, художник меня ел изнутри.

Мне нужен материал, с которым можно работать и это не крик, не боль.

- То есть, благополучная сытая жизнь твоего внутреннего художника не устраивала. А что ему нужно вообще? Несчастье как питательная среда?

-  Когда у меня беда – я рву, ломаю, разрушаю, я не могу сотворить ничего. Я не должна быть как Ван Гог несчастной, я не могу так писать! Мой первый проект «Вне тела», он родился, когда буквально в течение трех-четырех лет ушли мама, папа, брат, дядя, тетя. Была жуткая депрессия, я вообще ничего не могла, я просто красила в черный цвет картинки и все. Мне надо было красить, портить, мазать, рвать, ломать! А потом уже пошли мысли. Я стала думать – а что там, по ту сторону, вне тела. И родился такой проект. О душе, о духе. Да, получается, несчастье меня толкнуло, но между толчком и результатом было много работы, но не художественной, а по спасению себя. Я не могу мазать, потому что мне плохо или хорошо. Мне нужен материал, с которым можно работать и это не крик, не боль. Нужна какая-то база, трезвость взгляда и мысли. И покой в душе прежде всего.

Часть заключительная. Те же и Муж

- Я предлагала тебе классическое меню для гениев -  беду, бедность,  безвестность. Ты отказалась. Но тогда хотя бы расскажи о трудной доле дагестанской женщины-художника с мужем-деспотом. Магомед, ты очень кстати пришел, садись, сейчас будем выводить тебя на чистую воду.

П.Г. Видишь ту работу? На стенке, да. Это красное слева – Мага. А я вон та птичка. Для меня муж это стена, которая защитит и которая повернута ко мне лицом.  И улыбается мне. Смотри, какая широкая улыбка.

"Согласие"

- Да нет же! Тут, скорее, ухмылка, он же гляди, как встал, перекрыл все сверху донизу, и нет тебе прохода! А ты бедная такая, идешь на лапках, еще птенца на спине тащишь и не видишь ничего, его коварства не видишь.

П.Г. (ласково) Поэтому мне нравится абстракция, каждый может прочитать все, что угодно, ты видишь там такую картинку, ну, и, слава Богу. Магомед деспотом не был никогда. Хотя бывает, он меня из той комнаты зовет – «Патя, соль! Патя, соль!». Я ему говорю – Маг, давай поставим камеру. Ну, пусть она снимает целый день, потом в ускоренном режиме прокрутим. Там будет такая картинка: Магомед сидит где-то в уголочке, читает книжку. Статичная фигура. А это кто там мельтешит? Это Патя тык-тык-тык!

Магомед Гусейнов. Хм…

П.Г. Ну это раньше было, видимо по молодости представления о семье были у него другие. Но сейчас он сам понимает, что если у нас будут внуки, внучки, то я, в принципе, нужна живая, надо меня беречь, правильно? Мне повезло, что он меня не видит целый день и я его тоже. Вечером встречаемся и рады друг другу.

- Магомед, а как же первое правило дагестанца – объяснить молодой жене, кто тут главный?

Удержать Патю, приструнить… она же Стрелец, это бесполезно.

М.Г. Ну, может, у меня слишком высокое мнение о себе, мне не нужно что-то доказывать, самоутверждаться. Когда мы были молоды, нам пытались навязать какую-то модель, меня учили уму-разуму, говорили – Ну, типа, ты должен вести себя так. Но не прижилось. Оказалось, мы оба такие, что нам готовые модели не подходят.

П.Г. Знаешь, его самодостаточность нас избавила от лишних конфликтов, я не пытаюсь его изменить, а он никогда не пытался со мной соревноваться. Да это вообще ненормально – соревноваться, мы же семья!

- Не скажи. Я знаю множество семей, где мужья очень нервничают, если нарушается основной дагестанский закон «жена не должна быть умнее, успешнее в карьере и зарабатывать больше, чем муж». Ну и пытаются эту жену как-то приструнить

М.Г. Детский сад.

П.Г. У нас этого просто нет.

М.Г. Удержать Патю, приструнить… она же Стрелец, это бесполезно. К тому же я совсем не чувствую себя уязвленным. Нет у меня этого опасения, что кто-то обгонит, у меня своя дорога, кто может обойти меня на моей дороге? Я администратор театра, занимаюсь многим, в том числе и улаживанием всяких там конфликтов. Что такое иметь дело с творческими людьми – знаю. И поэтому до определенного момента я уступчив, навязывать, доказывать.. Зачем? Детский сад!

Картина "Иди по небу"

П.Г. Знаешь, в чем его деспотизм? Если я хочу что-то резко поменять, но у меня нет аргументов, кроме моего «хочу!», Магомед упрется, как на самом деле скала. Но, представляешь, я (не при нем будет сказано), рада, что оно так, я по натуре суетливая очень. И если бы не эта скала, я бы сделала много всего лишнего, не нужного. Он иногда говорит – Вот не надо это делать. Я говорю - Ну, давай. Ну, давай. И через десять лет до меня доходит, что тогда он был прав.

- Я помню, каким был Магомед в музее на твоей выставке. Присутствовал где-то на заднем плане, но именно как хозяин.  Приглядывал за всем. И сдержанно сиял, да.

П.Г. Поэтому все думают, что мои выставки и работы  – это он! Думают, что и я сама – это он!

М.Г. Хм…

П.Г. Слушай,мне нравится, что я замужем, у меня семья, сыновья прекрасные и все такое. Но однажды мы на Новый год пошли Ибрагима Супьянова поздравить. Я тогда в первый раз попала в его мастерскую и в эту ночь вообще не спала. Не потому что Новый год, а потому что он живет так, как должен жить художник. Материалы, обстановка!  Даже элементарное, что не надо снимать ботинки, когда заходишь. Нет быта, а есть работа. Есть полный кайф от творчества. Я просто хочу писать. Просто хочу писать от души и все.

Светлана Анохина,

фото из архива П. Гусейновой

Другие публикации

Персона
"Девочек не сразу воспринимают всерьез"
О том, как творческая натура нашла себя в боксе
387 25    |    7 июня 2017 г.
Персона
Мы просто учим их пользоваться калькулятором
Айшат Гамзаева открыла в Махачкале специальную студию для людей-инвалидов.
1086 25    |    8 октября 2015 г.
Персона
«Я слышу ее голос до сих пор»
Исбат Баталбекова – первая оперная солистка в Дагестане.
1522 25    |    26 декабря 2014 г.
Персона
Женщина, которая не хочет страдать
Одна из самых известных московских дагестанок – Эмилия Казумова – рассказала «Даптару» о том, как покоряла первопрестольную, про свои страхи и работу.
3631 25    |    13 декабря 2014 г.